Привет, Гость ! - Войти
- Зарегистрироваться
Персональный сайт пользователя sweet anna: sweetanna.www.nn.ru  
пользователь имеет статус «трастовый»
портрет № 243186 зарегистрирован более 1 года назад

sweet anna

настоящее имя:
анна
Портрет заполнен на 77%

    Статистика портрета:
  • сейчас просматривают портрет - 0
  • зарегистрированные пользователи посетившие портрет за 7 дней - 154

Отправить приватное сообщение Добавить в друзья Игнорировать Сделать подарок

Мне нравится

Темы форумов

24 апреля 2017 в 13:14 Квесты. Расскажите. ФракенБок 409
23 июля 2017 в 22:44 Продаю рыбу и растения *ANNA 744
24 апреля 2017 в 19:59 платье No*che M*io 42-44(S) baschm 2
23 января 2017 в 08:45 КБМ и ОСАГО Harpoon 121
26 октября 2016 в 02:16 осенние поделки 2016 *АвтоЛеди* 118
14 июля 2016 в 08:30 Что читаем? *Tasha* 299
24 сентября 2015 в 23:53 А вы лечите сопли ребенку? KashTanchik 66

Записи в блогах

Цветаевский яблочный пирог

Ингредиенты:

Тесто:
1 кг. яблок
1,5 ст. муки,
0,5 ст.сметаны,
150 гр. растопленного сливочного масла или маргарина,
0,5 ч.л соды, погашенной укусом (я всегда делаю с разрыхлителем).
Замесить тесто и убрать в холодильник на время, пока делаем крем и начинку.

Крем:
1ст. сметаны (я беру 15%),
1яйцо,
1-1,5 ст. сахара,
2 ст.л муки.
Все взбить миксером или просто вилочкой, или венчиком.

Приготовление:

1кг. яблок (~4шт. крупного размера), очистить от шкурки и нарезать очень тонко ножом для картофеля. Я просто натираю яблоки на терке для картофельных чипсов.
В форму d 26см. руками выложить тесто, делая бортики. На тесто равномерно выложить все натертые яблоки и залить их подготовленным кремом. Печь ~50мин. t 180С. Пирог вкусен в любом виде,но,когда он из холодильника - это нечто!!!
Показать полностью..
Marionne 22 декабря 2011 33
Все началось с того, что я попыталась ответить каляке-маляке в теме про удачный и неудачный новый год, да так и не смогла. И вот что получилось.

Помню я один из нескольких новых годов, встреченных на дежурстве в родильном доме.
Во-первых, 31 декабря - это один из самых сумасшедших дней в роддоме: часть пациенток патологии беременных выписываются и всю первую половину дня бегаешь по этажу и оформляешь выписки, крестясь в душе, чтобы ничего с тетеньками за праздники не случилось:). Во-вторых, в этот же день осуществляется одна из самых больших выписок из послеродового отделения, поэтому периодически приходится выбегать вниз, принимать "приятное" из рук счастливых пап и мам:). В промежутках два раза успеваю сходить в операционную - закон максимальной подлости: у плановых отошли воды.
К 14.30, выпив на бегу 50 грамм шампанского и спрятав за щеку тщательно нарубленный клиническими ординаторами оливье, приземлилась наконец на твердый диван-кушетку и, позевывая, начала перебирать в голове, чтобы такого успеть попросить под бой курантов. Открывается дверь ординаторской и с заговорческим, но недобрым видом появляется главный врач. Он выясняет, как я себя чувствую, как чувствуют себя мои родственники, и я понимаю, что дело пахнет керосином. Через пять минут он сообщает, что друзья реаниматологи в дружественной нам больнице продолжают бороться за жизнь вчерашней 16-летней девочки, которая чуть не умерла от домашних родов, но мы ее спасли, а вот ребенка - нет, но теперь у нее катастрофически, как по злому сценарию отказывают один орган за другим: почки-печень-легкие... И друзья-реаниматологи очень хотят завтра в 11 утра видеть друзей-акушеров на совместный консилиум - удалять все же матку или сохранить, подарив надежду когда-нибудь стать матерью ребенка не от 17-летнего паренька-соседа, а порядочного взрослого мужчины, но рискуя остальными органами и ее жизнью. Поскольку спасали мы ее с главным врачом вместе - то я понимаю, что ехать после дежурства надо. Но он не уходит, потирая обросший за трое суток, проведенных в роддоме, подбородок. И я тяжело вздыхаю, понимая, что самая главная новость меня ждет впереди. И точно! Друзья акушеры доблестного дальнего северного района нашей прекрасной области в течение недели лечили безуспешно гестоз у девочки то ли 17 , то ли 18 лет, а теперь у нее болит голова и понывает живот, но анестезиолог ушел в преждевременный отпуск по известной болезни, и оперировать девочку там нельзя. И 31 декабря в 14.00 эту девочку погрузили на машину и повезли в Нижний. И аккурат часов 10 вечера ее доставят к нам, а поскольку сценарий понятен - то к полуночи надо ожидать спасение ее жизни путем кесарева сечения и попытку вытянуть с того света глубоко недоношенного малыша. "Ну все, я пошел!"
В родилке - тишина, никого, плохой признак, значит придут позже, когда напробуются салатиков:). Пока совершаю рейд по местной реанимации, принимаю дежурство у всех врачей. К 17 часам наконец-то, не раскладывая постель, вытягиваю ноги на кушетке. Второй и совсем юный третий врач спорят о приготовлении оливье, потом переходят на обсуждение платья - у молодого врача после Рождества будет свадьба. Ее веселое щебетание прерывает телефонный звонок - ждет одна из палат беременных, там три женщины хотят рожать. Через 20 минут раздается звонок из приемного покоя и второй врач исчезает. Что же такого загадать в НГ? Перебираю в голове желания...
19.00 возвращается молодая врач - двоих из трех она переводит, а на другом этаже забеспокоилась женщина на плановое кесарево сечение, хотела оперироваться 5.01, но ребенок решил по-другому. Иду ее смотреть сама, посмотреть и поговорить. Женщина хочет родить в новом году, да и понятно, с нового года вводят материнский капитал, а у нее рождается третий ребенок. Смотрю внутрь - до утра не дотерпит, но часов 6-7 еще точно есть. Ей тужиться нельзя, а схватки она соглашается мужественно терпеть до НГ. Назначаю снотворное, по дороге назад встречаю акушерку из послеродового отделения: там три женщины температурят и одна после родов утром не может встать из-за сильной боли внутри. Подхожу - пульс, давление, хмурюсь... пречатки! ... в родовую! срочно анестезиолога! Грохотание каталки по роддому, быстрое, как в западных фильмах про больницу, приготовление к ушиванию гематомы влагалища, и откуда она тут взялась! И разрывов в родах не было! Но акушерство, что камаз с 20 прицепами, неизвестно куда занесет:(. Через 5 минут уже все готово - ждем только анестезиолога, вальяжно набирающего наркотик и постукивающего пальцем по ампуле. Я знаю, это они специально так делают, чтобы у хирурга чуть-чуть спало напряжение, и кровь от сердца снова прилила к голове:). Через час, расставшись с окровавленным халатом, бахилами и даже нижним бельем, выхожу из душа, где меня встречает восторженная молодая доктор словами: "Привезли, из..." Ну, ту девочку, из северных широт. Первая мысль - довезли. Вторая - успеем ли мы?
В приемном покое на меня обращены три пары испуганных глаз и сердитый пучок акушерки, заводящей историю. Сначала доктор, которая привезла пациентку - моя ученица, три года стажа. С 15.00 я все собиралась с мыслями, чтобы отругать ее на чем свет стоит, что запустила в своей тьме тараканьей пациентку, а теперь мне расхлебывать в ночи веселого новогодья! Но я перевожу взгляд на вторую пару глаз и понимаю, что доктор там бы просто не справилась. "Ну как доехали?" - спрашиваю я, стараясь смягчить голос. "Все в порядке? Судорог не было?" "Все в порядке, у нее даже голова прошла," - чуть слышно отвечает мне доктор, так же как на уроке. Она была хорошей студенткой, но немного робкой и застенчивой. И зачем пошла в акушерство, тут надо быть другой. Беру эпикриз, написанный ровным красивым почерком - еще не успел испортиться:). Читаю первые несколько строк. Улыбаюсь про себя. А может, и ничего, подрастет, заматереет. Лечила она ее неплохо, даже очень, но видимо случай тяжелый...
Пациентка... Девочка 15! лет, что ж такое, второй день подряд детский сад рожает! История до боли знакомая. Первая беременность, скрывала, сказала всего 3 недели назад. Животик совсем маленький, а сама девчонка - пухлая, с мелкими чертами лица, прозрачными серыми глазами и чуть рыжеватыми тонкими волосами, бледная и отечная, словно в нее бочку воды закачали. Facies eclampticus, вспоминается мне латынь... "Как ты себя чувствуешь, дочь?" "Хорошо". Они всегда так говорят, а потом падают в припадке судорог и уходят в кому.
Третья пара глаз - мама, моя ровесница, испуганная, едва сдерживающая слезы. Пока девочку переодевает санитарка, разговариваю с мамой. Она рассказывает свою версию деревенской истории любви двух подростков, потом все же плачет и шепчет: «Доктор, спасите мою дочь!» А что еще может сказать мама… Я слегка сжимаю ее плечо и отвечаю: «Мы сделаем все возможное!» А что еще могу я ответить…
Дальше все стандартно – реанимация, куча мониторов, катетеры, капельница, аппарат КТГ, анализы. Смотрю, оцениваю – может потянуть день-два для малыша, а может и не надо – уж больно риск велик. Звоню врачу–УЗИ, она живет в 5 минутах от роддома, но времени почти 22 часа и она сидит за праздничным столом! И все же она приезжает, смотрит на УЗИ, а малыш, несмотря на крошечные размеры матки, вроде даже ничего и может еще пожить 2-3 дня. А эти 2-3 дня нам нужны как воздух. Минут 20 просто сижу над историей, глядя на задремавшую девочку и показания мониторов – надо принимать решение… Ладно, риску, полечу хотя бы несколько часов, а там видно будет.
Спускаюсь в приемное: там мама девочки, врач - моя ученица и взъерошенная акушерка, уставшая принимать рожениц. «Мы ее полечим, а там посмотрим, как Бог даст», - говорю я. И мама снова заливается слезами. «Скоро новый год, Вы домой поедете или как?» - спрашиваю я. Отвечает акушерка, неожиданно дружелюбно: «Ну куда они на ночь глядя! Вот встретят НГ, как люди, и поедут! Там еще их водитель – может пригласить сюда?» «Конечно, что ж он не человек в новый год в машине на улице, как сирота сидеть!»
В родилке тем временем из 15 боксов – 8 занято. И когда успели! Акушерки сердито бубнят что-то себе под нос. Одна из них предлагает половину женщин усыпить до утра, а вторую половину побыстрей родить и встретить НГ. Я понимаю, почему они бурчат. Они тоже люди, со своими путевыми и непутевыми мужьями, больными, но все еще бодрыми или совсем лежачими родителями, со взрослыми или маленькими детьми. Им тоже хочется в последние минуты перед новым годом сосредоточиться и подумать, что бы загадать под звон курантов. И я их не виню за этот бубнеж. Вникнув в истории, принимаю решение оставить все как есть. Пусть рожают своим чередом, хотя НГ можем и не успеть встретить. Те девчонки, что на подходе, повторки, а с нового года – материнский капитал. Так что «Если хотите шампанского и материнского капитала – терпим до нового года!» - объявляю я веселым голосом. Из боксов раздается дружное пыхтение и частое дыхание. «Вот и договорились!» - потираю я руки. Акушерки недоверчиво смотрят на меня, но улыбаются. В кармане звонит сотовый – одна из коллег: сейчас приедет ее девочка – первые роды, а доктор уехала за город – просит любить ее девочку. Полюбим! Нам уже никуда не ехать, да и вечер перестает быть томным! Звонок городского: «Т.В., это Вас из реанимации № больницы.» Сердце ёкает… Там поднялась температура, а почки так и не работают, и легкие не дышат толком. Придется удалить матку… Черт!
Тяжкие мысли перебивает запах мандаринов и салатов: в комнате персонала санитарочки ведут последние приготовления к НГ, сервируя стол. Где-то там и моя селедка под шубой, которую я вчера поздней ночью мастерила, приехав из реанимации дружественной нам больницы. Проходя мимо телевизора, краем глаза вижу кадры из «Иронии судьбы». Настроение становится почти новогодним. Что же такого загадать? Устраиваясь на диванчике перед экраном и, в 401-й раз переживая за Ипполита, начинаю перебирать все, что нужно успеть загадать. Мысли с трудом концентрируются, но все же, надо загадать: во-первых, чтобы все были здоровы; во-вторых, чтобы… «Т.В., приехала платная девочка с мужем от М.А.! Очень всем недовольна и возмущается, что к ней не приедет МА.» Вздыхаю и иду в бокс к вновь поступившей паре. Холеная женщина, лет 30-32, с аккуратным животом, хорошим тазом и красивым лицом, отказывается одевать нашу выцветшую от бесконечной стирки рубашку. Муж слегка испуган и смущен поведением жены. Я улыбаюсь, начинаю разговор с поздравления с наступающим. Ох уж эти платные беременные! Я их понимаю, они долго выбирают врача, присматриваются, договариваются, и когда врач не приезжает – разочарование и даже злость – это нормальное состояние. Но все люди. У всех могут быть неотложные дела, болезни, болезни детей, просто три бессонные ночи подряд… Но в состоянии аффекта не все способны это понять. Переоделась – уговорили. «У Вас все отлично! Вы хорошо родите, - сообщаю я паре. – Не портите себе такое незабываемое событие в своей жизни! Мы с удовольствием примем у Вас роды, а может и М.А. успеет приехать к утру.» Довольны! Улыбаются. М.А. так и не успела, но женщина успокоилась и оставшуюся часть родов покорно прыгала на мяче и дышала, а муж пристроился позади и растирал ей спину.
«Т.В., 10 минут осталось! Пойдемте!» - акушерка дергает меня за халат. Мы идем в комнату персонала, там накрыты столы, они ломятся от явств! И моя селедка под шубой. Торжественно открывается морозилка и достается бутылка шампанского. Она разливается на всех присутствующих и даже на рожениц, поэтому получается совсем по чуть-чуть. И вот уже президент рассказывает, как, оказывается, мы хорошо прожили этот год, и как в будущем году будем жить еще лучше. Все собираются с мыслями, чтобы загадать желания. Где-то далеко появляется сирена скорой помощи. Она неумолимо приближается к роддому. Бьют куранты. «Пусть все будут здоровы!» - начинаю перечислять я под звон фужеров, и почему-то перед глазами возникают лица двух девочек – одной в нашей реанимации, а другой в реанимации дружественной нам больницы. Но сирена заглушает все мысли: скорая встает прямо под нашими окнами, хлопанье дверей, крики, знакомое причитание рожающей и почти тут же телефонный звонок из приемного дополняется звуки гимна РФ.
Глотнув шампанского и заложив за щеку ложку оливье, бегу вниз, в приемный. Как говорится, картина маслом: на кушетке в каких-то пестрых одеждах лежит совсем маленькая смуглая женщина и кричит, акушерка и санитарка стаскивают с нее эти лохмотья, вдоль противоположной стены стоят гардеробщица, охранница, мама «северной» девочки, ее шофер, доктор – моя бывшая ученица, а также санитар и фельдшер скорой помощи, привезшие роженицу. Я успеваю помыть руки, натянуть перчатки и проглотить оливье, который встает комком на половине пути. «Как тебя зовут?» Женщина кричит, не отвечает на вопрос и продолжает тужиться. «Она по-русски не понимает – таджичка. У нее дома 7 детей. Это восьмые роды», - отвечает сзади фельдшер. «Муж ее велел, как родит, домой ее привезти, а то последнего она покормить грудью не успела. Он орет дурью.» Через пару минут мне в руки рождается скользкий смуглый, как мама, мальчик, весь покрытый мелкими черными волосками, сморщенный и горлопанящий так, как кричат только дети, рожденные в огромной семье – чтобы их услышали видно. Женщина приходит в себя. И при виде сына начинает радостно кричать, размахивать руками, хлопать в ладоши. «У нее 7 дочек, а это первый сын,» - поясняет фельдшер. «Время рождения - 00.05, - объявляю я. – С Новым годом! Налейте всем присутствующим! И ей налейте, - показываю на родильницу. – У нее двойной праздник.» Прибегает акушерка из второго отделения, обрабатывает малыша, пока мы рожаем послед. Подтягивается педиатр, пропахшая мандаринами. «Ну, вот и Новый Год наступил,» - говорит она, весело осматривая младенца. «Здоровый парень! Значит и год хороший будет.» Родильницу и ее сына увозят с холодом на пузе во второе отделение. Я сажусь писать историю и краем глаза вижу компанию, собравшуюся у противоположной стены, они больше похожи на барельефы, чем на людей – так вжались, и так бледны. И у каждого в руке по фужеру с не выпитым шампанским. Меня разбирает смех. «С Новым годом, дорогие товарищи!» Народ молча, как на поминках, опрокидывает шампанское, словно водку.
Вернувшись в родилку около часа ночи, попадаю в горячий цех: роды следуют одни за другими. Мы с молодым доктором бегаем из бокса в бокс, потому что второй доктор в одиночестве трудится во втором отделении – там тоже запарка. К 3 часам присаживаюсь на 10 минут, чтобы написать наконец истории родов. Но тут пробуждается усыпленная мной с вечера беременная на плановое кесарево сечение, и уже понятно, что ее надо срочно оперировать. Через 30 минут стоим с третьим врачом в операционной, пропахшей соленой красной рыбой, появляется педиатр, пропахшая мандаринами. И все бы хорошо, но в середине операции влетает вторая врач со словами, что у нее острая гипоксия плода и надо срочно оперировать в параллельной операционной. Акушерская ночь набирает обороты: под взрывы петард и крики, доносящиеся с улицы, громыхая биксами с инструментами, вторая операционная бригада во главе с анестезиологом, педиатром и молодым врачом убегают вниз, а я остаюсь в относительной тишине с операционной сестрой и анестезисткой в пьянящих запахах новогодней ночи доделывать операцию. Через 20 минут я уже внизу – помогаю педиатру раздышать обмазанного густой зеленью грязных вод новорожденного в асфиксии. Появляется дыхание, тельце трепещет и под слоем зелени розовеет кожица. Поднимаюсь на верхнюю родовую, а там платная женщина от М.А. уже на столе и головка ее малыша почти родилась. Через пять минут еще один человечек ищет жадными губенками грудь и толкается скользкими пяточками, пытаясь ползти по маминому животу. Я улыбаюсь и спрашиваю: «Как Вы себя чувствуете?» «Как в раю!- отвечает счастливая мама, - Спасибо!»
6.30 утра. Скоро сдавать смену. Хотя нет, сегодня придут позже. Первого января очень тяжело добраться до работы утром. Значит можно спокойно писать истории. Третий доктор спит в обнимку с журналом свадебной моды, вторая врач потерялась где-то в недрах второго отделения. А я сижу в ординаторской и прислушиваюсь к звукам аппарата КТГ, поставленного в реанимации. Вроде ничего сердечко работает, потянет еще, и анализы позволяют.
В 9.30 появляется смена. Веселые и счастливые они окидывают взглядом нас, понимая, что мы вернулись с войны. Несмотря на усталость, мы все вместе садимся снова за стол и с аппетитом закидываем в пустые урчащие желудки оливье с конфетами, селедку с мандаринами, запивая томатным соком пополам с кока-колой.
В 10.30 приезжает главный врач, и мы едем в дружественную больницу, предварительно попрощавшись с девочкой в нашей реанимации: «Может, еще дождешься меня!» - говорю я ей напоследок. И ведь дождалась! 3 января, придя на очередное дежурство, я обнаружила ее все в той же реанимационной палате. Она встретила меня словами: «Вот я Вас и дождалась! Сказали, что Вы меня сегодня прооперируете.» Так и вышло. И ее малыш, несмотря на вес около 800 грамм выжил, а год спустя я получила на новый год открытку и фотографию очаровательной годовалой девочки.
В реанимации дружественной нам больницы нас уже ждали. Оказалось, что к утру температура спала, заработали почки и легкие стали лучше, да и печень перестала совсем уж погибать. Вот что значит молодой организм! Решили не оперировать, подождать еще. И правильно. Через пару недель девочка поправилась и была выписана домой. И у нее будут еще дети, и она будет еще счастлива! Ведь это же новый год и в этот праздник случаются чудеса – думала я, погружаясь в 15.00 в мягкую пахнущую альпийской свежестью ариэля или тайда постель под грохот пластмассового грузовика, подаренного сыну Дедом Морозом. Запрятав сотовый под груду подушек, закрыла глаза: Пусть все будут… Нет, надо положить телефон поближе – вдруг кому-то понадоблюсь. Пусть все будут здоровы!
Показать полностью..
Marionne 9 апреля 2012 9
Первомайская пасха или как тетя Тома халу набила. Посвящается тем, кого уже нет рядом со мной…


Долгое время после того дня я считала, что первое мая – это новое название пасхи. Лет 5 так считала и все удивлялась, что перестали на первое мая куличи печь и яйца красить…

А было это в 1978 году. И, строго говоря, пасха была 30 апреля, но праздновали ее 1 мая, наверное, потому что так было удобно – 2 праздника сразу. Мне было 4,5 года и меня взяли на демонстрацию. Это была одна из первых демонстраций, которую я помню. Сначала мы с папой ехали на трамвае от оперного театра до политеха. Я любила трамвай, он так приятно позвякивал на стыках рельс, я сидела на мягких кожаных сидениях ярко оранжевого цвета… Потом мы искали нашу колонну, автомобильный факультет. Я смотрела на больших веселых дяденек, у всех были темные драповые пальто – серые, черные, грязно-коричневые, но у всех на груди развевалась красная ленточка, и мне казалось, что нет сочетания красивей: темное пальто и красная ленточка. У многих в руках были флаги и шарики. Как я любила прийти за полчаса до начала демонстрации! Найдя свою колонну и пожав руки всем от декана и зав.лаборатории до последнего работяги, папа выяснял, кто отвечает за выдачу значков, флажков и шариков. И мы весело бежали, ныряя змейкой между пока еще нестройными рядами людей. Мне всегда выдавали значки, и шарики, и флажки, и праздничные ленточки – у папы был блат. Вообще слово блат я узнала очень рано. Сначала я думала, что это такой дяденька по фамилии Блат, а потом, когда стала понимать склонения имен существительных, стала думать, что это бумажка такая, на которой пишут, что надо данному человеку дать. И только в школе я поняла, что такое блат.
У папы было два блата: первый – в киоске мороженого на пл. Свободы, там работала очаровательная розовощекая продавщица, которая припрятывала для папы пломбир или сливочное, а иногда просто молочное. Папа покупал мороженое почти каждый день. Мы все любили его вечером, сидя на кухне, кушать специальными подаренными маме одной из рожениц ложечками. А второй блат у папы был на демонстрации. А больше у папы блата не было…
А вот у меня было красное пальто. Почему-то у меня всегда, до замужества, были красные драповые пальто, с самого рождения! Мне они доставались либо перешитые, либо в первозданном виде от сестры. А покупали их у родных в Эстонии. Там люди одевались по-другому. Там почти не было темного драпа. И у меня было всегда самое красивое пальто на демонстрации! Но мне не очень нравилось, что на нем почти совсем не видно ленточки. И однажды я поделилась с папой этой проблемой, и он поднял меня высоко-высоко над всей демонстрацией и сказал: «Ты сама как флажок, как ленточка! Такая красивая!» И я запомнила… И носила красные пальто до замужества, пока не умер папа. Потом папа, смешно раздувая щеки, надувал шарики. Они были не всегда хорошие, поэтому лопались. И я пританцовывала под звуки весенних маршей и выкрикивала, потешая публику: «Вот трагедия! Еще трагедия! Ну а это уже комедия!»
Внезапно все выстраивались рядами и толпа людей с веселыми песнями, размахивая шариками и флагами, шла вперед по ул. Минина к площади. На одноименной площади шаг замедлялся, потому что пропускали колонны с Фигнер и Свердловки. Нам это было на руку, потому что папа передавал меня маме, которая уже ждала в колонне мед.института. Я любила момент передачи меня маме: мы с папой весело бежали из колонны мимо людей в строгих черных пальто с красными повязками на рукаве, у меня в руке трепыхались разноцветные шарики, привязанные к рукоятке флажка. Флажок мне два дня назад купила бабушка. Мы с ней ходили специально в магазин военной книги на Белинке. Бабушка очень любила этот магазин. Там продавались умные книги. Пропев всю молодость в церковном хоре сначала в Ярославле, а потом в Лыскове, потеряв дом во время Ярославского мятежа в 1918 г и вскоре родителей, оставшись с двумя братьями на руках, она покупала в этом магазине исключительно труды Маркса и Ленина, а также стихи Маяковского. Она была очень революционная, моя бабушка – ведущая солистка оперного театра…
С мамой идти было не так интересно, как с папой. Но я шла с мамой, вечно занятой, вечно уезжающей на вызовы в роддом – поддежурства, вечно полуспящая после бессонной ночи. Она тихо на кухне рассказывала папе, что случилось в роддоме, как умерла ее пациентка – Леночка. У Леночки был тяжелый врожденный порок сердца, и ей нельзя было беременеть и рожать. Но она все же решилась… И вот… Ребеночка спасли. И подслушав этот разговор, я долго ходила и думала, как же можно жить без мамы, кто же будет покупать пирожные по выходным и с кем же идти в магазин за суповыми наборами? А еще я знала, что мама спасла Катюшу, молодую женщину из Тольятти. У нее тоже был порок сердца, и еще двойня. Но все выжили. И мама получала каждый год письмо от Катюши с фотографиями двоих мальчишек. Последнее письмо пришло в конце 80-х. Мальчишки пошли в армию, на фото оба в морской форме… Мама была постоянно кому-то нужна. Я ей завидовала и очень хотела быть нужной…
В маминой колонне было много женщин. Почему-то тогда ходили в пальто и капроновых платках на голове. Такие легкие бордовые или белые, иногда голубые. Я мечтала о таком платке… В маминой колонне было тише, женщины обсуждали в полголоса свои медицинские проблемы. До меня доносились лишь обрывки фраз из спора мамы и ее профессора: «Надо оперировать, ну чего ждать-то! Все равно не доносит… Слишком большой риск…» «Но ведь столько лет добиваться ребенка…» «Вероничка! Надо мать спасать, о чем ты!» Их спор прервало УРА! - в ответ на очередной лозунг из динамика. Но даже мамин разговор не мог помешать мне: все равно я шла с мамой! И мама была свободна! Мы пересекли площадь Минина и спустились по съезду на Маяковку. Перед мостом колонны вставали на 1-2 часа. С Волги продувал холодный, но очень весенний ветер. И я заметила, что на березках появляются первые малюсенькие листики. Весна! Светило солнце, небо было бесконечно голубое!
Нас нашел папа. Они о чем-то поговорили с мамой и, взяв меня за руки, повели в обратную сторону. «Хватит тебе на сегодня. Стоять еще долго – простудишься! Через мост еще находишься!» - сказал папа. - «Мы сейчас в магазин зайдем, а потом будем речников ждать.»
И мы, купив конфет, пошли к Скобе. Примерно в середине пути нам встретились речники: они вышагивали под звуки марша, стараясь чеканить шаг! И так было весело и так было весенне!
А потом мы долго поднимались в гору к Водной больнице. Там было очень много ступенек, я не умела считать больше, чем до 10. Мы с мамой шли впереди, а позади папа. Он, большой и грузный, расстегнул пальто, под которым был коричнево-бордовый кримпленовый костюм. Этот костюм был у папы все мое детство, а потом висел в шкафу, когда появился более новый темно-синий, в мелкую полосочку. Он так и висел, и я его вынесла к мусорному бачку года через два после смерти папы. И было этому костюму чуть больше 20 лет… Наверху у больницы устроили перерыв, сели на газету на парапет. Наверное, именно в тот день я впервые поняла, какой у нас красивый город! Справа Кремль, такой необычный, сказочный, величественный… Внизу кругом остатки церквей, только Рождественская была сохранена. Теперь почти все церкви отстроены заново, и стало еще красивей. Но вот вид на Волгу был совсем другим. Вода была ниже, Стрелка только сроилась и укреплялась бетоном. Вдоль Волги и Оки шли гряды небольших островков, между которыми ныряли многочисленные судна, большие и маленькие. И вода была такой синей-синей! А склон под нами слегка зеленым, словно сеточкой покрыт…
Дождавшись трамвая, мы втиснулась в веселую толпу взрослых и детей. Все поздравляли друг друга. И тут до меня донесся разговор двух бабушек, они поздравляли друг друга не с первым маем, а с Пасхой. «Христос, воскрес!» «Воистину!» Я пыталась уловить суть их речей, но ничего не понимала. Когда мы вышли на Ашхабадской и зашагали домой по Невзоровых, я наконец спросила папу: «А кто такой Христос?» Маму было бесполезно спрашивать: мама бы сказала, что не знает. А вот папа, наверное, знал, потому что он много читал разных книг. А вот мама читала только запретные книжки, в них было написано много непонятными буквами и картинки все были про голых тёть и маленьких голых деток. «Христос – это такой бог.» «А кто такой бог?» «Это такой… человек, который все может.» Я немного подумала и спросила: «А Дмитрий Алексеевич – бог? Почему его не Христосом зовут?» (Дмитрий Алексеевич – это сосед с первого этажа, он был директором гастронома на пл. Свободы, про него всегда говорили уважительно: вот мы не можем, а вот Дмитрий Алексеевич – все может!) Папа просто остолбенел, а потом рассмеялся: «Нет, он не бог, он простой человек, а бог, он на небе живет и может все-все! Только о нем нельзя говорить громко». Почему нельзя говорить громко я не уточнила, но поняла, когда подросла: папа был членом партии, а значит не имел право иметь бога. Я стала смотреть в небо, но бога не было видно, от яркого солнца заслезились глаза. И я стала озираться по сторонам. А улица Невзоровых была самой красивой улицей на свете! Двух-трехэтажные дома с прекрасными вишневыми садами. Летом в каждом саду сидели в беседках и пили чай с вишневым и малиновым вареньем. А пока все цвело. И дома утопали в белом: вишни, яблони, сирень… Я зажмурилась.
Дома пахло куличами и пирогами с капустой. Мы с бабушкой вчера пекли весь день! В субботу ходили в булочную на перекрестке Белинской и Ошары. Это была самая чудесная булочная на свете! Справа собственно булочная и бакалея, а слева – небольшое кафе. Там бабушка мне покупала стакан березового или яблочного сока и шоколадку. А пирожное не покупала – дорого! В этот раз мы купили много муки и сахарного песка, а потом ходили на «Генкину» и долго стояли в огромной очереди за молоком, сметаной и творогом. Вечером бабушка заделала пасху, добавив изюм. А утром в воскресенье я проснулась от опьяняющего запаха капустной начинки. Бабушка в одной рубашке месила в белом эмалированном ведре тесто. Сначала для пирогов, а потом для куличей. Работа была большая, поэтому она совсем не уделяла мне внимания, лишь изредка покрикивая: «А ну не ешь начинку! С чем пироги-то печь буду!!!» И я ушла в комнату и залезла в буфет. Ах, буфет! Это было лучшее место на земле! Я сидела на нижней полке, прикрыв дверки, и наслаждалась, засовывая пальцы попеременно в сахар и изюм. За этим занятием и застала меня бабушка. «Давай куличи делать!» И мне выдали маленькие формочки для кексов, а у бабушки были высокие черные. Я очень гордилась, что мои маленькие куличики стоят сегодня на столе вместе с бабушкиными.
И мы сели за стол, не стали дожидаться старшей сестры – она уехала в Дзержинск с ансамблем, проводить чью-то свадьбу. Но тут раздался звонок в дверь – это была тетя Тома – мамина одноклассница. Тетя Тома недавно схоронила маму и уехала жить на Автозавод – там ей дали квартиру, телефона у нее не было, поэтому она приезжала без предупреждения. Приезд тети Томы вызвал всеобщее оживление. Все стали хлопотать вокруг нее, усаживать за стол, но она села не на предложенное место, а в уголок. Потом раздала всем гостинцы: папе - папиросы Беломор (он курил с 13 лет, с войны, и даже когда появились сигареты – не изменил своей привычке и покупал только Беломор, презирая Приму). Маме достались варежки с прибалтийским орнаментом (мама переживала, что старые, купленные в Эстонии, совсем продрались). Для сестры тетя Тома заготовила кружевную комбинацию – писк моды 70-х, а бабушке – два пакетика ванили. А мне досталась целая большая плитка шоколада «Аленка». Тетя Тома получала спецпайки на заводе, поэтому у нее и шоколадки Аленка водились, и ваниль, и даже икра минтая. Бабушка в ответ выставила на стол пластмассовую посудину «под хрусталь», наполненную крашеными яйцами. И когда бабушка успела их покрасить? Это всегда был сюрприз. Бабушка красила яйца в луковом пере, а потом наклеивала на них маленькие картинки из открыток. Для меня она делали пару яиц со смешными зверушками из новогодних открыток.
Тетя Тома тем временем выложила из сумки несколько интересных предметов: маленький коврик, на котором был вышит крестиком необычный подсвечник, словно дерево с семью ветками, потом появилась маленькая бумажная картинка с изображением женщины с малышом на руках. Картинка была старенькая, но о ней заботились: она была наклеена на картонку и вокруг карандашами была раскрашена рамка. Картинку с женщиной и малышом тетя Тома приставила к стене, под ней положила коврик, а еще достала свечку – необычную очень тонкую и зажгла ее, бабушка дала граненый стакан и свеча была установлена в нем.
Все терпеливо ждали, когда тетя Тома все расставит, потом папа открыл бутылку пшеничной водки, разлил всем в малюсенькие рюмочки. А мне в рюмку побольше был налит лимонад «Буратино». Мы с папой за ним ходили на Свердловку. Там был такой магазин с бочками над входом. Мы стояли очень длинную очередь, а потом папа укладывал 5 бутылок лимонада в авоську. Острые края бутылочных пробок путались в дырках авоськи, и нам никак не удавалось засунуть в нее все бутылки. В конце концов папа дал мне последнюю бутылку и велел нести ее. Так я и шла до остановки троллейбуса №6 с бутылкой в руках. Все выпили за праздник, потом за Пасху, потом за здоровье, а потом – за умерших. И тут тетя Тома запела очень красивую песню, но со странными словами: «Халу набила, халу набила, веник снесла». Она пела тихонько, положив одну руку на коврик со странным подсвечником-деревом, а второй рукой крестилась, глядя на картонную картинку. Я выскользнула из-за стола и вышла на кухню к бабушке, которая доставала из холодильника пасху. «Баб, а она чего делает?» «Молится она, перед иконой молится». «Перед чем?» «Перед иконой: там Дева Мария и младенец Христос нарисованы». «Христос», - зацепилась я за единственное знакомое мне слово. – «Это Бог?» «Ишь ты! От горшка два вершка, а уж о Боге знаешь! Уж и дети пошли ранние!» - сказала бабушка, не проясняя больше ничего.
Вернувшись за стол, я услышала разговор мамы и тети Томы: «Понимаешь, Томочка, 25 лет бесплодия! И каким-то чудом наступила беременность! И еще 2 месяца осталось носить, а давление повышается. Профессор говорит – надо оперировать, а то эклямпсия будет. А я вот кровопускания на праздники назначила– может, поможет.» «Венечка, ты же знаешь, что Христос уж все решил за нас, а ты просто свое дело делай! Молиться за нее надо. Как ее зовут?» «Аня…» И тетя Тома опять перекрестилась и что-то зашептала, из чего я разобрала только: «Господи, помоги Анне!» Так я просидела остаток дня рядом с тетей Томой и все ждала, что она еще раз песню споет. А она не пела…
«И как это она халу набила? Интересно чем?» - думала я, стоя на следующий день в очереди в булочной. «Баба, купи мне халу!» - попросила я бабушку, когда мы подошли к хлебным полкам. Халы расхватывали очень быстро, потому что они почти всегда были теплые (их возили с хлебозавода, что на Генкиной, теперь «Каравай» называется). Но бабушка была юркой и ухватила последнюю булку. А в голове у меня уже созрел план… По дороге домой я все думала про Бога… Как такой маленький мальчик может быть таким сильным. Может быть, ему его мама Мария помогает? Наверняка… Мама она может все. Она вон какая!
Дождавшись, пока бабушка займется обедом, я вытащила из пакета халу и, вооружившись веником, отправилась в буфет. К счастью, банка с изюмом была на месте. Я залезла на свою полку, и занялась набиванием халы изюмом. Сейчас мне бы и в голову не пришло, такое придумать! А тогда логика была проста. Я думала, что хала, набитая изюмом, очень по душе Христу, раз про это песню написали. Когда булка была безнадежно испорчена, я положила перед собой веник, думая, что тот вышитый подсвечник у тети Томы – это и был веник, который нужно куда-то снести, куда я не знала, но прихватила его с собой. Еще утром я вытащила у сестры из стола фонарик с жужжащей рукояткой и припрятала его в буфете. Открыла книжку-малышку со стихами Благининой на нужной странице: там был рисунок, на котором мама держала на руках мальчика и читала ему книжку. Наконец все было готово. И я запела, стараясь подражать интонации тети Томы: «Халу набила, халу набила, веник снесла…» А в конце фразы добавляла: «Господи, помоги Ане!» При этом я изо всех сил двумя руками сжимала рукоятку фонарика. Я была в восторге: свет получался мерцающий, только жужжание немного нарушало покой. Я точно знала, что надо повторять много-много раз эту просьбу, потому что Христос совсем маленький мальчик, как Дима из второго подъезда. Ему всего 2 годика и чтобы он сделал что-нибудь, ему надо пять, а то и десять раз повторить: «Димочка, дай лопатку! Димочка, иди к маме!»
За этим занятием меня и застала бабушка. «Ах, ты негодница!!!» - закричала она, всплескивая руками. «Это что же ты творишь! Вылезай немедленно! И булку всю испоганила! И изюм рассыпала! А веник-то зачем сюда притащила?» Мне было обидно и, получив легкого шлепка о попе, я захлюпала носом. «Баба, я как тетя Тома, я песню пела и молилась!» Бабушка оторопела. «Я халу изюмом набила! И веник снесла!» На лице бабушки промелькнуло смутное желание срочно позвонить маме, она потрогала мой лоб… «Детка, ты о чем?» «Тетя Тома песню пела!» «Тьфу-ты, дурочка! Это не хала и не веник! Это еврейская песня: хава нагила! Нету там никакого веника!» Бабушка смеялась: «Пойдем суп кушать, выдумщица моя!»
Я сидела на табуретке в розовом вельветовом халатике и качала ногами, суп был мой любимый – куриный с вермишелью. «Баба, а Бог где?» - спросила я с серьезным видом. «Не знаю, где! Нет его нигде – вон какие безобразия творятся в мире! Капиталисты совсем обнаглели!» «Кто такие капиталисты?» «Люди плохие, богатые очень, они сами не работают, а других людей в рабов превращают!» «А Бог на небе?» «Нету никого на небе, это космонавты доказали!» Бабушка помолчала, а потом добавила: «Не знаю я, где Бог, а вот у попов под рясой – брюки!» Ох, как запали мне в душу ее слова. Первое, что я сделала, когда вылезла из-за стола, это нашла книжку про Попа и Балду. Перелистала ее, но никаких брюк у попа не нашла. Через 13 лет папа привел меня в церковь Всемилостивейшего Спаса, вновь освященного недалеко от нашего дома. И, несмотря на то, что мне было 17, я внимательно смотрела на ноги священников, выглядывая те самые брюки, о которых мне поведала бабушка. Я и не знала тогда, что именно хотела мне сказать бабушка. Позже, когда бабушки уже не стало, я узнала, что она вышла замуж в 19 лет за первого, предложившего ей законный брак прихожанина, спасаясь от преследования женатого дьякона…
Вечером пришли родители и, не особо вникая в мои проблемы, поставили меня в угол за испорченную булку. Мой наказательный угол был между гостиной и спальней, и я стояла в нем, прикрываясь открытой дверью в гостиную. Родители сидели в спальне и тихо говорили. Я все всматривалась в лицо мамы через щелку, все думала – радостная мама или нет, и пыталась догадаться, что стало с Аней и ее малышом. «Ну как дела на работе?» - спросил папа. «Хорошо. Даже удивительно. И на кафедре, и в роддоме. И кровопускание помогло одно й моей сложной больной. Даже профессор сказала, что она не ожидала такого эффекта!» «Ты у меня умница!» - сказал папа и притянул маму к себе. «И я, и я умница!» - закричала я и бросилась к родителям.
Сидя у папы на коленях, я смотрела в окно, там между липами пробивались лучи закатного солнца, и был виден совсем маленький кусочек синего неба. И я знала, почему Ане стало лучше, а вот Леночка умерла – за нее никто не просил…
Показать полностью..

Галереи пользователей

Данных материалов у пользователя нет

Разделы

Тэги

Данных материалов у пользователя нет

События афиши

Данных материалов у пользователя нет

    Обратите внимание:
  • Удаленные, перемещенные в архив и скрытые темы на форумах, записи в блогах, события в афише и фото автоматически удаляются из этого списка
  • Свежие добавленные материалы выводятся выше в списке.